ЧТО ДЕЛАТЬ?

Вот беды демографии:
От центра до окраины
Куда ни глянь — всё мафии,
А вместо власти — Каины.

Может быть кто-то пропустил телепередачу "Музыкальный ринг: "Лесоповал" - "Воровайка"? Жаль. Узнали бы много интересного. Первым открытием поделилась с аудиторией жена Михаила Танича, с лирическо-драматическим придыханием в голосе сообщив, что в переводе с блатного "воровайка" означает "девушка, ожидающая из заключения вора-возлюбленного". Как трогательно!
Первое же музыкальное произведение исполненное "Воровайкой" принесло столько нового в мои представления о песенном жанре, что я едва успевал переваривать и фиксировать информацию.
Оказывается, кое-как зарифмованная беспорядочная смесь блатного слэнга и нецензурной брани с музыкальным сопровождением может называться песней.
Оказывается, подобные камерные произведения исполняются не только на нарах и на"хазах" воровских малин, но и в приличных залах при большом скоплении народа.
Оказывается, молодежь в зале с удовольствием прихлопывает и подпевает.
Пристрастный допрос команды "Вороваек" журналистами принес не менее ошеломительные откровения.
Главная солистка "Вороваек" - уже давно мама. Детки знают весь мамин репертуар. Маме не стыдно перед детками.
Далее в соответствии с регламентом "Воровайки" исполняют зарубежный хит. У солистки сильный голос, само исполнение хита группой замечательное, профессиональное безукоризненное.
Что вам мешает выступать с хорошими песнями? - спрашивает журналист.
Если мы будем петь такие песни, заполняемость зала по стране будет 20 %. Мы ездим, знаем. Нам этого мало! - запальчиво отвечает за солистку продюсер группы.
Значит за бабло работаете?
Ну да! - удивляется вопросу продюсер. — А вам бабло не нужно?
Я все-таки солистку хочу спросить, - настаивает журналист. — Вам все равно, что петь?
Это моя работа, - коротко отвечает солистка.
Понятно. За деньги вам с профессиональным энтузиазмом споют гимн России, а за бабло с не меньшим старанием и "Гоп-стоп Зоя…".
Спрос рождает предложение: 80% населения желают воровской лирики. Так говорит продюсер и ему можно верить. Станица Кущевская и Гусь-Хрустальный — чуть высунувшаяся вершина айсберга : воры и воровайки повсюду,куда ни глянь. А новый гегемон желает праздника на понятном языке. Оставшееся меньшинство создает музыкальные коллективы со спецрепертуаром для развлечения гегемона, снимает для него фильмы о недоносках ментах и бандитах с широкой душой, научает собственных детей манерам настоящих воров и вороваек.
Молодой философ,приглашенный на телепередачу изящно заключил свои сложные размышления о проблемах культуры вообще : "Надо слушать улицу", что в переводе с философского означает: "Учитесь ублажать братву". Веселящуюся в зале молодежь судя по всему ничего не смущало. Вперед к всеобщему воровскому счастью!
Только вот незадача. Если все население станет ворами, кто же будет работать?
Большевикам этот эксперимент не удался. Может быть, вы,подпевающие, не слышали? Они желали быть начальниками, командовать​,развлекаться, но не работать. Недаром, воровскую братву они называли социально близкими по духу. Сначала воры — революционеры грабили богатых, потом крестьян, потом друг друга… И когда уже,извините за грубость, жрать стало нечего, половину населения большевики загнали за колючую проволоку и заставили бесплатно "пахать" на "счастливое будущее".
Так что в недалеком будущем теперешним молодым подпевалам, а позже их детям, не удостоившимся высокого звания "вор", трудиться все равно придется. Только теперь не на большевиков- начальников, а на воровской общак. Зато по воскресениям им разрешат подпевать и притопывать: "Гоп-стоп Зоя…".

Полемика о применении смертной казни напоминает спор двух глухих. Обе стороны запальчиво излагают разные доводы и умиротворенно расходятся до следующего случая почесать языки на ту же тему. И так из года в год. Сторона жертвы требует адового огня и вечных мук для преступника, противоположная - милости к падшему. Но если вслушаться повнимательнее в аргументы обеих сторон становится понятной взаимная глухота. На самом деле нет никакой полемики. Требования обеих сторон не пересекаются, просто потому что лежат в разных плоскостях. Одни считают смертную казнь возмездием, другие — наказанием. На самом деле это ни то ни другое. Не возмездие, потому что невозможно возместить нечеловеческие страдания жертв. Ничем. Даже четвертованием урода-садиста. И уж никак не наказание, потому что у мертвого отсутствуют угрызения совести, он никогда не прозреет и не ужаснется содеянным.
А что же это тогда такое, смертная казнь? Почему от нее не отказывались столько веков и правда ли, что не нужна теперь? Очевидно, что во все времена ГЛАВНОЙ ЦЕЛЬЮ казни вообще в государстве было ИЗБАВЛЕНИЕ граждан ОТ РЕЦИДИВА порока, проявившегося в преступнике. Не отмщение, не жестокое наказание, не убиение в назидание, а разумное удаление согрешившего органа для искоренения источника зла в преступнике. Украдешь — отрубят руку, чтоб не мог больше красть, солжешь — вырвут язык, впредь лгать уже не получится, подглядишь — вырвут глаз, второй будет сам отворачиваться от щелочек и замочных скважин. Система работала очень эффективно и соответствовала христианскому учению: " …если правая рука соблазняет тебя — отруби ее, ибо лучше остаться без руки чем гореть в геене огненной…". Попутно выполнялась и воспитательная (не укради, не убий, не солги) и устрашающая цель (нарушишь закон — прилюдно и больно оторвут что-нибудь нужное). Сама же смертная казнь была лишь частью из набора приемов по избавлению человечества от рецидива порока в индивидууме. В случаях, когда ответственный за преступление орган выделить было затруднительно, отрубали голову.
Разве что-то изменилось с тех пор? Исключить всякую возможность повторения злодеяний изувером и тем самым ГАРАНТИРОВАТЬ БЕЗОПАСНОСТЬ ОБЩЕСТВА -
главная и неизменная функция казни и теперь. А уж какая она, эта казнь, смертная или какая-то другая — дело десятое.
"Гуманисты" все уши прожужжали о том, что лишать жизни негуманно, что судебные ошибки приводят к невинным жертвам, что прерогатива давать и отнимать жизнь принадлежит только Богу, что смертная казнь — пережиток, средневековая жестокая бессмысленная мера устрашения, что она порождает жестокость в обществе, а по статистике введение смертной казни не снижает общий процент преступлений в последующие годы. Каждое из этих утверждений, как аргумент против смертной казни, легко опровергнуть, но не ввязываясь в спор, посмотрим, что предлагается взмен? Пожизненное заключение. То есть потенциальным жертвам предлагается кормить и поить урода до конца его дней и все это время бояться как бы тот не сорвался с цепи и не натворил новых бед. В качестве оправдания "гуманисты" с садистической ухмылкой утверждают, что "пожизненное" в качестве медленной пытки — лучшее наказание для преступника. Снова — здорОво. Гуманность забыта, опять про наказание! Да не надо наказаний — Бог накажет, а нам, людям, главное ГАРАНТИРОВАННО избежать повторения страшного преступления. Если "гуманистам" так дорога жизнь урода, пожалуйста, пусть, в расход его не обязательно, но нас, общество, оградите от постоянной угрозы нового преступления.Только не тюремной стеной с толпой охранников. Никого уже не убедить в ее непроницаемости изобилием решетчатых дверей. Спать спокойно человечество сможет только в том случае, если урод ФИЗИЧЕСКИ не сможет повторить злодеяние. Современная медицина пусть поможет. Обществу безразлично каким способом химическим или механическим будет достигнут результат, лишь бы получить СТОПРОЦЕНТУЮ ГАРАНТИЮ защиты от случайностей при появлении урода на воле в нормальной человеческой среде. Вот действительно гуманная задача. А уж после ее выполнения, пожалуйста сколько угодно разводите философские тары-бары о возмездии, наказании и справедливости. Извилинами всегда шевелить полезно.

важаемый Никита Сергеевич! Начну с того, что манифеста вашего не читал, но мне и незачем его читать. Я вчера прослушал вашу полемику с Быковым и с вами согласен в главном : страна дошла до точки и что-то надо делать. Абсолютно согласен, впрочем как наверное и любой слушавший вас здравомыслящий человек, необязательно искушенный в понятиях либерализм, демократия, консерватизм. Единственно, что не могу разделить с вами, так это вашего оптимизма по поводу способа будущего возрождения России. Вы уповаете на новые ростки добра и справедливости пробившиеся на свет Божий на изуродованной и зараженной большевизмом почве, когда-то взрастившей народ с правильными понятиями о чести и достоинстве, о Боге, о добре и зле. Воспользуюсь вашей меткой метафорой. Конечно они есть эти ростки, они должны быть, верно вы сказали: " даже укатанный асфальт не в силах сдержать прорастающий зеленый стебелек". Но если следовать логике вашей метафоры, то дальнейшая судьба ростков увы не столь благополучна. Победа над асфальтом им не грозит ни в коем случае хотя бы ввиду общей немощи. Ну просунется где-нибудь один-другой стебелек слегка раздражающим пятнышком на все подавляющей черной неподвижной махине. Эка невидаль! Дунь,плюнь, чуть разотри — и как не бывало! Большевизм ведь не только испоганил почву, он и в "семечки" залез. Вырезал, выбросил или выдернул с корнем все, что умело сопротивляться злу и вырастил новый "генномодифицированный" продукт — советского человека — Ивана не помнящего родства, хитроумного лицемера, холуя, стукача, готового за подачку продать все и вся. Недаром простолюдина у власти пугались умы еще во времена римских империй. Посредственность, не обремененная умственными способностями нутром чует шевелящих мозгами и в вечном страхе, как бы умные не обвели ее вокруг пальца, убивает мнимых соперников без разбора, как Ирод младенцев, в надежде, что среди невинно убиенных окажется и настоящий враг. А уж в изобретении способов массового уничтожения людей ей нет равных…
И еще одна мысль заставляет меня сомневаться в качестве большевистского потомства. Как могла позволить благочестивая Русь кучке недоумков надругаться над Церковью Христа? Откуда взялась эта добровольная богохульствующая орда, разрушающая и грабящая храмы, распинающая и убивающая священников? Какая почва взрастила добровольных изуверов, вертухаев и палачей в таких устрашающих количествах? Не означает ли это, что и в дореволюционной Руси немногие на самом деле были верующими людьми? За тысячелетие христианство не смогло заместить языческую сущность в душах русских людей. Богобоязнь слабый фундамент для веры. Бог не покарал сразу за то, что плюнул на крест, значит Бога нет, а раз нет — чего бояться?. Истиной веры, вероятно, не хватило и тогдашней элите, чтобы объединиться и удавить большевистскую гидру. А вы говорите про сегодняшнюю поросль, которая-де способна выдюжить соблазны современного мира и стать опорой справедливого государственного управления. Может вы мне объясните на чем основан ваш оптимизм?
Вот можно посмотреть и послушать как ведут себя представители современной элиты и публика на телевизионных передачах, где обсуждаются общественные проблемы. Не худшая часть гражданского общества. Все начинают говорить одновременно, каждый слушает только себя. Заканчивается время, ор прекращается, передача закончена. На мой взгляд картина удручающая: у публики полная потеря моральных ориентиров, отсутствие элементарных понятий об этических нормах общения, немотивированная агрессия,злоба. Представители элиты заняты вовсе не выяснением истины, а поддержанием собственного имиджа в глазах многомиллионной аудитории.
Если бы не ваша хорошо разыгранная деликатность, то Быков непременно превратил бы обсуждение в перепалку. Таким искателям популярности важна не суть обсуждения, а беспроигрышная интрига. Программа максимум — как можно больше времени урвать у именитого оппонента (перекрикивать, перебивать, многословить). Чем больше камера будет работать на него тем лучше. "Попиариться" лишний раз, как говорит теперь элитная молодая поросль. Тема не важна. Мать ли выбросившая своего ребенка на улицу умирать, девица ли, задавившая своих сверстниц автомобилем, и даже не взглянувшая на содеянное, люди ли, годами ютящихся в аварийных домах, абсолютно непригодных для жилья, ваш манифест ли…
С кем вы собираетесь вести Россию к светлому будущему? Вы уверены,что генномодифицированные поколения россиян произвели "просвещенных консерваторов", не инфицированных большевистской заразой?
Лет сорок назад я имел счастье познакомиться с отцом Александром ( Александром Александровичем Туринцевым). Бывший офицер царской армии, поэт, богослов, православный священник с первой волной русской эмиграции, осевший во Франции. Тогда я первый раз лицезрел, мог поговорить и потрогать живого человека, выросшего и сформировавшегося как личность в России в эпоху, поносимой по чем зря большевистской пропагандой. Прежде всего меня очаровал его язык. Отец Александр соединял во фразах знакомые мне слова, но без вкраплений обязательной коммунистической фразеологии, "обогащенной" чиновничьим косноязычием, к которой меня приучили в СССР. Долг, честь, вера,чувство собственного достоинства звучали в устах отца Александра без малейших признаков пафоса. Его речь образная и яркая наводила на мысль, что великолепие русского языка утрачено для России навсегда. И тогда у меня возникло ощущение, что не я, живущий в России гражданин, являюсь носителем современного русского языка, а вот такие изгои как отец Александр. Не зашоренные и затравленные страхом граждане страны Советов наследники в хранители великой русской культуры и традиций, а благородные свободные от большевистских бредней изгои, рассеянные по всему миру, вынужденные когда-то, спасая свои семьи, бежать от разгула темных сил, но свято сохранившие в себе честь, достоинство и веру.
Много лет спустя, Бог свел меня еще с одним замечательным человеком, настоятелем русского православного монастыря в Австралии, философом, богословом, художником, архитектором. Я опускаю тирады восхищения по поводу личности отца Алексея — это достойно отдельного повествования, но вот, что меня крайне поразило! Отец Алексей — потомок эмигрантов, бежавших в Китай после революции. Родился он в Китае 1953 году. Отец Александр родился в России в 1895 году. 60 лет из 90 прожил во Франции. Представители разных эпох, разделенные несколькими поколениями. Объединяла их только принадлежность к русской нации и православию. Так вот отец Алексей, никогда не живший в России, владеет тем же безупречным русским языком, что и когда-то отец Александр! Да и во всем остальном: в манере поведения, в суждениях, в филигранной точности изложения высказываемых идей было столько общего, что я снова поймал себя на мысли : я говорю с носителем не изуродованной истинной русской культуры, существовавшей до нашествия большевистской саранчи. И этот носитель оказывается из поколения, появившемся уже позже моего, не в России, а в далеком от нее уголке мира!
Однажды, посетив Россию, отец Алексей задумчиво выговорил уже перед самым отъездом. " Такое впечатление, что здесь всё не настоящее. Правительство не настоящее, церковь не настоящая, народ не настоящий…". Точнее не скажешь. Правительство
пишет законы,которые не исполняются, в церкви торгуют таинствами по прейскуранту: венчание столько-то, крещение столько-то. Народу все равно по вертикали им управляют или по горизонтали, выберут ему начальство или позволят выбрать самому, платят ему за работу или нет…Бессловесное послушное стадо. У активной, образованной части населения вожделенный доллар подчинил себе весь без остатка объем мыслительных способностей. Словарный обиход современной элиты не включает за ненужностью слова: честь, совесть, достоинство, милосердие, сочувствие. "Бабло, зеленые, откат" - обязательный набор терминов в выяснениях отношений сильных мира между собой…
Мне очень интересно сколько вы, Никита Сергеевич накопали в этом мире деловых людей своих единомышленников, "просвещенных консерваторов"? Хватит ли их хотя бы на состав правительства и государственной думы или придется рекрутировать из тех, кто всегда горячо поддерживает пробившихся к рулям государства?
Мне кажется, что настоящих "просвещенных консерваторов" в России не отыскать. Мне известны только два настоящих, я вам о них поведал. Отец Александр уже в раю, а отец Алексей не помышляет о манифестах. Но может быть, с Божьей помощью, когда-нибудь соберутся в России настоящие просвещенные русские люди с чистой душой и настоящей верой в Бога, вот тогда… Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется!

Свобода! Свобода!!! Свобода слова, свобода вероисповедания, свобода творчества, свобода печати, свобода мнений! Господи, хорошо-то как! Куда ни плюнь — свобода! Само слово завораживает, как магическое заклинание! Свобода! Свобооода!!! Универсальное средство для всеобщей радости! И для труженика и для паразита! Произнеси "свобода" и увидишь как загораются восторгом глаза законопослушных граждан и придурковато скалятся уголовники. Утрата этой самой свободы и теми и другими воспринимается как самое великое наказание:" Век свободы не видать" - страшнее клятвы нет у блатной публики. "Не приведи Господи прожить всю жизнь без свобод при тоталитарном режиме!" в ужасе откликнется интеллигент … Постойте, постойте! А разве так бывает? Шампунь для мытья и загрязнения волос? Белая и черная краска в одном флаконе? Почему спелись в безоглядной любви к свободе два непримиримых врага: законопослушное сообщество и уголовный мир? Да всё просто. Уголовник рвется не к свободе, а к "малине" на воле, а порядочный человек к гражданским свободам. Заковыка в другом. Кто и как cумеет из добропорядочных обывателей воспользоваться полученной свободой? Еще великий поэт нашей эпохи Владимир Высоцкий сомневался в умении граждан-рабов правильно распорядиться внезапно подоспевшими возможностями:"Мне вчера дали свободу. Что я с ней делать буду?"…
Запуганный советский человек,проведший большую часть сознательной жизни в смертельном cтрахе случайно не оступиться на шаг влево или вправо от дозволенной тропы , вдруг, без подготовки получает ПРАВО попрыгать, побегать, посмеяться над чем хочется и даже бесшабашно ляпнуть, что взбредет в голову. От счастья у него, как говорят сейчас, "сносит крышу", свобод хочется как можно больше.
Но ведь "свобода" - палка о двух концах. Свобода слова, например, и верно лучше надоевших холуйских псалмов в честь "родной" партии и её непогрешимых руководителей, но ведь словом можно и убить и соблазнить и совратить. Свобода вероисповедания — хорошо, но есть секты именем Бога растлевающие души людей, подстрекающие к самоубийству. Свобода творчества — замечательно, но назаборные непристойные рисунки тоже можно назвать проявлением творческой фантазии. Или нельзя? Нашумевшая выставка авангардной живописи в музее Сахарова действительно оскорбляет чувства верующих? Возмутители спокойствия уверены, что нет. И они, пожалуй, правы! Но вовсе не потому что "верующим необязательно приходить на светские выставки и оскорбляться фантазиями одаренных личностей,по иному трактующих мироздание", а потому что не к лицу адептам великого учения реагировать на петушиные наскоки бездарностей. Собака лает, а караван идет. "Евангелие" не прощает только прямую хулу на Святого Духа. Все остальное — грех невразумленных, исчезающий с приобретением мудрости. Помните замечательный анекдот о молодом композиторе? "Я! Я!Я!" восклицает он в юном возрасте. Чуть постарше он с трудом уступит: " Ну хорошо, Я и Моцарт!", а в зрелом скрепя сердце согласится: " Моцарт и Я!". И только на смертном одре уже слабеющим голосом признается: "Моцарт, Моцарт, Моцарт….". Правда, не всем удается поумнеть в течение жизни, но тогда тем более: ни уму ни мудрости научить нельзя. И неразумно попусту тратить силы на увещевание тщеславных недорослей.
Сколько их уже перебывало за один двадцатый век, страждущих потрясти основы мира! Шум,гам, тарарам и … один и тот же конец — полное забвение, ну может быть две строчки в истории искусств, что,мол,были кубисты, супрематисты… Легкая рябь на могучих и спокойных волнах океана истинного творчества.
Но ведь откуда-то берутся неунывающие верхогляды с космическими претензиями на исключительность! Их взгляды обязательно передовые, их философия обязательно всепобеждающа и универсальна. Приемы захвата внимания публики из века в век одни и те же. Пренебрежительно-снисходительно относится к тому что сделано не тобой, отбрасывать все, что не получается осмыслить, туманным многословием камуфлировать убогость собственных идей, эпатировать чем угодно, без всяких ограничений, лишь бы задержать взгляд уже ничему не удивляющемуся, утомленного суетой собственной жизни зеваки — и ты уже авангардист. Ругай, плюй, пугай, — и публика будет твоя. Вопрос конечно, какая публика. Но расчет верен: брось крючок с наживкой, а рыбка сама найдется. По моему так лучше не замечать. Для бездарностей бальзам на душу — скандальчик, уж очень прославиться хочется! Пусть даже два слова: попал, мол, под лошадь, отделался легким испугом… А уж когда целый скандалище, да требуют извинений, да через суд!!! Вот это слава! Это же настоящий неподдельный интерес к твоей персоне, во что одет, да как выглядит, сколько лет? Да и уж обязательно глянут,чего он там такого непристойного нарисовал! Вот это слава так уж слава! А то бы безвестным тихо просидел в пустом зале галереи в ожидании чуда…

Но вот другой конец палки все-таки подсказывает, что позволять можно далеко не всё. Оголтелые защитники всяческих свобод даже безусловные мерзости как нецензурная брань и туалетно-назаборная "графика" объявляют реальностью, имеющую право на существование. Они же пытаются расширить границы определения эротики до "нежесткой" порнографии, половым извращениям придать легальный статус, наркотики вывести из под запрета…Опасность быстрой деградации человечества очевидна, если оставить этот конец палки неуправляемым. Но кто должен взяться за управление? Кто сможет не допустить превращения свободы в разрушительную вседозволенность и в то же время не позволить ее удушить? Государство? То есть чиновники? А их кто учил разбираться в том, "что такое хорощо и что такое плохо"? Чиновники такие же как и весь остальной люд, с теми же знаниями бытия, с теми же пороками и недостатками. Откуда им знать к примеру что есть "гомосексуализм" - половое извращение или нормальная функция "сексуального меньшинства"? И кто им разъяснит, что "педофилия" - это не любовь к детям, а растление малолетних? И что брать взятки так же безобразно, как и грабить на большой дороге? Чем порядочный человек отличается от непорядочного? На последнем вопросе сыпятся все без исключения чиновники. Они искренне полагают, что порядочен тот, кто не брал. Даю правильный ответ применительно к чиновничьей практике: порядочен только тот, который не брал никогда и не возьмет ни при каких обстоятельствах, благодаря внутренним высоким моральным принципам. Но порядочных чиновников в государственном аппарате нет, если чудом таковые возникают их или убивают или они спасаются бегством. Благородным оленям не выжить в волчьей стае.(Нужен пример? Пожалуйста, судьба первого генерального прокурора, неожиданно назначенного Ельциным).
Как же чиновнику доверить охранять общественную мораль, если его собственное отношение к гражданам мягко говоря свободно от любых ограничений? Такое впечатление, что за давностью образования, государство вообще благополучно забыло цель, ради которой оно собственно и создавалось. Позвольте напомнить. Давным-давно свободные землепашцы, уставшие от постоянных грабежей соседей, не научившихся или не желавших добывать себе пропитание трудом, сообразили, что нужно поделиться частью своих продуктов труда с теми, кто умеет драться лучше, чем трудиться на поле,чтобы не рисковать и не потерять всё в случае набега ненасытных грабителей. Они наняли драчунов для охраны, тем самым сознательно ограничив свою свободу по соображениям безопасности и заложили основы государства, единственной задачей которого было оградить объединение независимых одиночек от возможных грабежей извне. По мере увеличения размеров государств управленческие функции множились, государственный аппарат стал расти как на дрожжах и в результате превратился в малопонятную структуру с собственными интересами. Дальше больше. У государства интересы перестали совпадать с интересами отдельного гражданина. Дальще еще больше. Государство превратилось во врага независимого одиночки. Как в пушкинской сказке о рыбаке и рыбке. Уж не хочет быть оно чем было, хочет быть владыкою над всеми. И стало. "Надо накормить народ" много раз слышал я от чиновников самых высоких рангов. Вот тебе раз! Оказывается не народ , а они кормильцы, отцы родные! Теперь не граждане делегирует некоторые полномочия госчиновникам, оплачивая их услуги, а чиновники диктуют гражданам что и как им надо делать и сами себе назначают цену за услуги!
Государству понадобилась электроэнергия. На месте деревеньки организуется водохранилище. Деревеньку затопляют вместе с домами, кладбищем и церковью. Что государству до переживаний отдельного "винтика", которого в одночасье лишили отчего дома, могил предков, попрали святость родных мест, самого вырвали с корнем и чуть прикопали в чужой земле. Да пусть хоть сдохнет от тоски и безысходности- интересы государства важнее.
"Спасите наши души!!! Мы бредим от удушья! И ужас режет души напополам!!!". Остались живые люди в тонущей подводной лодке! Государство, твои граждане в смертельной опасности, напрягись, вывернись на изнанку, но спаси!!! "Лодка утонула", со стальным холодком в голосе резюмировал президент и даже не прервал отпуск. Пусть теперь десятки раз показывают, как он благочестиво крестится в храмах, я не поверю, что он христианин.
У медсестры, государство решило отнять родных детей за неспособность прокормить их на нищенскую зарплату самим же государством установленную.
Подводников попытались спасти норвежцы, медсестре шлют помощь сердобольные иностранцы, а нашему государству не до винтиков. У него Олимпиада, газ, нефть… "Государственные интересы" - и все вокруг понимающе склоняют головы. А я вот никак не уразумею. Я к примеру не хочу, чтобы один и тот же закон позволял президенту, равно как и другому чиновнику отечески пожурить виноватого или упрятать в тюрьму на неопределенно долгий срок. Я хочу чтобы любой чиновник трепетал не только перед вышестоящим начальником, но и перед законом. Я хочу равенства всех перед законом. Я хочу, чтобы мигали спецсигналами только мащины, спешащие на помощь гражданам,. Я не хочу исключений для слуг народа с барскими замашками. Я не хочу шпионских скандалов, не хочу принимать шпионство как и проституцию за объективную неизбежность. Я не хочу игр в борьбу с коррупцией, а хочу ее исчезновения. Я хочу знать как сыну Жириновского удается зарабатывать в год в четыре раза больше, чем генеральному директору British Petroleum. Все мои "хочу" по видимому не совпадают с "интересами государства". Потому что я хочу- хочу, а ничего не меняется. Что же мне делать? Заставить чиновников делать что я хочу, подчиниться "государственным интересам" или поменять государство? Кто будет третейским судьей между мной и чиновниками? Я уверен, что государство не только не выполняет главную функцию — защиту гражданина от произвола силы внутренней и внешней, но и повернуло свои ресурсы против тех кто его создал и кормит, встав на сторону грабителей. Нас,например, не спрашивают и устанавливают плоскую шкалу налогообложения. Тринадцать процентов налогов с медсестры означает, что живущая впроголодь,она не докормит своих ребят еще на 500 рублей в месяц, а отсутствие 13% миллиардер даже не заметит. Дерипаска проиграл на биржевых спекуляциях 15 миллиардов долларов. Он не умер с голоду и не пошел с сумой по свету. Но он профукал деньги, недоплаченные медсестрам, учителям, шахтерам, оставшиеся в карманах миллиардера, благодаря плоской шкале налогообложения.
Получается такая история. Граждане нанимают чиновников, чтобы те охраняли их интересы, чиновники называют себя начальниками, свое сообщество государством,и начинают помыкать нанимателями в своих собственных интересах, именуемых государственными. Где уж такому "государству" блюсти общественную мораль!
Так кто же может быть и хранителем и носителем морали общества и сможет уберечь его от катастрофической деградации? Кто поможет гражданам разобраться какие государственные интересы отнести к категории порока, а какие - к добродетели Есть ли вообще такие места, где человеку прививают порядочность?
Да есть. Это Церковь, Не партком, не секта бывшего сержанта ГАИ, провозгласившего себя Христом, а Церковь с тысячелетними устоями, Церковь, воздвигнутая Богом на земле специально, чтобы человеческая душа, народившись и осмотревшись, не заблудилась в дебрях порока, Церковь,с малолетства воспитывающая в человеке те самые моральные табу, спасающие и душу и тело от разрушения пороком.
Но тут возникает еще одна заковыка. Церковь-то есть, но влияние ее на формирование общественной морали ослабло. Причины можно назвать (это отдельная тема), но результат ослабления просто устрашающ. Не общество с устойчивыми моральными бастионами стремится исправить преступный мир, а вседозволенность уголовника соблазняет праведный мир и побуждает его к постепенному уничтожению моральных барьеров. Плоть побеждает дух, низменные инстинкты — разум, порок — добродетель. Даешь свободу пускаться во все тяжкие!!!
И это беда не одной России. Ювенальное право позволяет неразумным деткам угрожать родителям полицией, за то что получили пощечину по заслугам, разрешает в Новой Зеландии например, четырнадцатилетним девочкам делать аборты без родительского позволения.
Вот и подобрались к главной мысли: свобода начинается не с " нет уж, позвольте мне", а с "не сотвори зла сам": не убий, не укради, не лги… Свобода — это не набор разного рода удовольствий, а высшая степень умения разумно себя ограничивать для постоянного самосовершенствования. Поздно будет ужасаться на смертном одре, что в погоне за усладами не сумел за всю земную жизнь ничего приобрести для жизни вечной. Души, предпочитающие исключительно шоколад на земле, в Царствии Небесном вымрут. Там совсем другое питание…
Человеку смолоду, прежде чем рваться к свободе, надо успеть оградить себя моральными табу, которые по мере взросления позволят ему не разрушиться физически и умственно до того, как он осознает их необходимость. Этим может и должна заниматься Церковь. Страх Божьего Суда и Любовь к Богу — идеальные тормоза, чтобы удержаться на краю пропасти и не скатиться в бездну порока не в меру любопытствующей душе. Тогда и чиновник и демократ и художник, да и любой гражданин страны, сумевший понять и принять к исполнению незамысловатые заповеди, не потеряет голову при мысли: "Мне вчера дали свободу.."

Скажите, откуда берутся мерзавцы? Посмотрите на малых деток, еще не умеющих говорить. Среди них вы не отыщите ни злобного, ни угрюмого, не обнаружите ни в одном ни тупой жестокости ни ненависти к окружающим.
Человек приходит в мир, не зная зла. Но он накапливает его с вместе с жизненным опытом. Помню, например, как в трехлетнем возрасте в детском саду, я щипал одну девочку в группе. Меня удивляло, что она не отталкивала меня, не убегала, не пряталась, а только беспомощно начинала плакать, открыв широко рот и обливаясь слезами. Когда к ней подходила воспитательница, она успокаивалась, но не выдавала обидчика. Я не могу сказать, чем привлекал меня этот процесс, но я при случае повторял щипки до тех пор, пока воспитательница не застала меня за этим неприглядным занятием. Она молча ущипнула меня тоже и так больно, что я заплакал.
- Больно? - спросила воспитательница.
Я кивнул.
- Вот и ей больно. Она меньше тебя и себя защитить не может. А тебе должно быть стыдно.
Больше экспериментов с этой девочкой я не проводил.
"Ни стыда ни совести" говорила мне мама с досадой и горечью, если я в детстве совершал какой-нибудь нехороший поступок. Тогда я не очень понимал, где во мне размещаются эти самые стыд и совесть, есть ли они вообще у меня, но усвоил твердо, что их надо обязательно иметь, чтобы мама меня любила. Позже, я стал понимать, что стыдно должно быть за невыученные уроки, за нехорошее поведение. Чтобы избежать маминых упреков в сомнительных случаях я спрашивал у нее, хорошо ли то, что я сделал или собираюсь сделать. Из маминых подсказок получилась целая библиотека добрых и злых деяний и когда я стал постарше, я уже мог без маминой помощи, заглянув в эту "библиотеку", определять чистоту своих поступков… Так появилась совесть…
Единственно, чего я долго не мог понять, уже когда вырос окончательно, зачем мне нужны стыд и совесть. В анкетах меня спрашивали об образовании, происхождении, возрасте. Женщин интересовало материальное положение и физические данные, иногда ум. Друзей — общительность, жизнерадостность.
А мне и стыд и совесть просто мешали. Мне всегда хотелось жить богато и беспечно, получать максимум удовольствий от жизни, против чего оба блюстителя нравственности, засевшие во мне восставали поочередно либо вместе скопом. Я сначала не мог понять, почему нужно сопротивляться своим желаниям, естественным, казалось, желаниям любого человека. Наблюдая за окружающими людьми, было очевидно, что каждый стремится к тому же и ничего в этом предосудительного не находит. За что же я получал тычки от судьбы при попытках приблизиться к заветному желанию? Она будто бы предупреждала меня: опять пошел по кривой дорожке.
Но я внял не сразу. Мне казалось, что границы дозволенного, оговоренные заповедями, написаны для святых. Соблюсти их простому смертному невозможно. Реальная жизнь выстроена по другим правилам. Как это я смогу, например, возлюбить ближнего, да еще как самого себя? С какой стати? На родню любви не хватает, а тут чужого возлюби. Ну, предположим, возлюблю. Подам милостыню нищему. И что мир перевернется? Да ни в коем случае. Все останется как есть. Значит, заповедь эта — просто благое пожелание, невыполнимый идеал людских отношений. Или "не пожелай жену ближнего своего". Но известно множество счастливых вторых браков. Они даже крепче чем первые, потому что выстраданные.Выстраданные…Но ведь страдания — результат действия как раз стыда и совести… Значит они все-таки нужны? Или, скажем, церковь говорит, что всякая власть от Бога. А я советскую власть тихо ненавидел. Прежде всего за осквернение идеи разумного управления страной: злобный дурак, проныра, деревенский интриган, просто хитрый остолоп беспрепятственно забирались на самые верхи неограниченной власти и помыкали умными. Почему я должен делать вид, что ничего не происходит и покоряться? Почему я должен трудиться в поте лица за нищенскую зарплату, назначаемой мне дураками, а самим дуракам позволять отбирать и безалаберно транжирить большую часть заработанного такими же покорными рабами как я? Мне должно быть стыдно за пресмыкание перед властьпредержащими олухами! Но в моем окружении, на работе, в командировках, в разговорах с разными людьми никто не проявлял даже признаков неловкости, не то что стыда, по этому поводу. В лучшем случае — фига в кармане, возмущение на кухне, за столом с друзьями.
Или, скажем, кого ни спроси, все как один за семью, честную, дружную, крепкую. А куда ни глянь — "шуры-муры", служебные романы почти в открытую. И опять никому не стыдно. Наоборот, с удовольствием обсуждаются "междусобойчики" как авантюрные приключения.
Или вот еще, все знают, что давать и брать взятки стыдно. Однако, дают и берут. Берут и не краснеют…
Так может так и надо? Может так легче жить? Может это веление современной жизни? Сегодня, например, выглядят смешными страдания героя романа начала 20-го века по поводу соблазнения им невинной девушки. Сегодняшний молодой человек может и не вспомнить случайного эпизода такого рода.
Кажется, легче жить, когда совесть не зудит, как назойливая муха.
Не стыдно унижать и унижаться, не стыдно лицемерить, не стыдно пройти мимо нищего, не стыдно обнажаться, продаваться, не стыдно напиваться до свинского состояния, не стыдно врать, обманывать, предавать…
"Не стыдно" - означает отсутствие чувства стыда. Может действительно без него можно обойтись? Да конечно можно. Можно прожить и без других чувств. Без милосердия, без сострадания, без дружелюбия, например. Но человек, лишившийся добрых чувств, утрачивает, безвозвратно утрачивает тонкое ощущение мира. Особенно, тот, лишившийся чувства стыда, потому что оно как раз и состоит из целого спектра разнообразных тонких переживаний. А зачем, спросите вы, человеку эти тонкие переживания? Нет времени на всякие там "цирлих- манирлих"! Лучше вещи называть своими именами! " Ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё те надо?". " И кто его знает, чего он моргает, чего он моргает, на что намекает?". Назад, к простоте нравов! И повернули… Раньше, в прежние времена, чтобы увлечь мужчину, достаточно было одного лукавого женского взгляда! Теперь, чтобы он понял, что от него хотят, надо соблазнительнице оголиться и покрутить перед его носом всеми имеющимися в ее арсенале прелестями. Раньше, в прежние времена, убийство человека, как событие чрезвычайное, служило поводом к написанию целых романов. Сейчас, чтобы мало-мальски возбудить любопытство граждан, нужны горы трупов, море крови, беспрерывная стрельба, перемежаемая сексуальными всхлипами героев. Теперь калека старается обнажать свои обрубки, иначе не вызвать милосердного отклика в очерствевших душах сограждан…
Почему современные молодые режиссеры театра теперь часто обращаются к классике? Вы не задумывались? Представьте себе, что вас приглашают на пьесу современного драматурга, где речь идет о неожиданной любви молодого человека к молодой вдове. Вы точно можете предсказать, что может быть скрыто за словами "неожиданная". Или этот парень — охотник за деньгами богатой вдовы, или вдова — обожательница юных кавалеров. Кроме этих двух прямолинейных другие сюжеты немыслимы в современных жизненных ситуациях. Если драматург все же изловчится и соригинальничает, то еще хуже: на спектакле придется терпеть фальшивую драму с искусственными переживаниями героев. Этим псевдодраматическим "добром" с лихвой забиты серенькие телевизионные сериалы разных размеров по всем каналам и вызывают устойчивую аллергию у здоровых людей.
А теперь представьте та же самая идея пьесы разработана классиком прошлого века. Если вы не прочитали ее заранее, то вы вряд ли предскажете развитие сюжета пьесы, потому что его герой… умеет стыдиться. Ему стыдно нарушить данное слово, даже то, что выскочило как-то само собой, непроизвольно, ему стыдно перед другом за неискренность, ему стыдно за свою слабость к женщинам, ему еще много за что стыдно и поэтому трудно предугадать как повлияют на события пьесы его совестливые переживания. Вы с интересом начинаете следить за действиями героя, и обнаруживаете с удивлением, что те тонкие чувства, которые он испытывает, живы и естественны только в том времени, в той среде, давно и безвозвратно ушедшей. На сегодняшней почве они не произрастают.
Поэтому ни драматургу, ни режиссеру, не фальшивя, не удается, создать современного героя, обладающего не свойственной ему гаммой чувств. Вы ведь не поверите, увидев на сцене гастарбайтера, терзающегося муками совести за только что совершенное им насилие!
По этой же причине сейчас не пишут романсы. Нет для них среды обитания! Оскопленные чувства граждан не способны к прежним тонким переживаниям.
Человек, утративший стыд, постепенно превращается в отупевшего урода, абсолютно равнодушного к собратьям. Логика проста: стыд — инструмент, удерживающий совесть в постоянном бодрствовании. Совесть оберегает внутренние моральные устои личности. Утрачен стыд — замолкает совесть, рушится мораль. У человека лишенного морали нет никаких ограничений. Он способен на любую мерзость. У него нет ни стыда ни совести.

Шунты милосердия
  
  
   Представьте себе такую картину. Вы — здоровый человек (или пусть не очень здоровый, но до сих пор справлявшийся с разными недугами дома домашними средствами) и вдруг у вас приступ и вас на «скорой помощи» увозят в больницу. Всего несколько мгновений — и вы лишены привычных родных стен, родных глаз и ввержены в незнакомый мир с неизвестными чуждыми законами бытия. Шок. В голову лезут мысли самые мрачные, потому что вы сделались беспомощным на неясные сроки, в лучшем случае, о худшем вы просто боитесь думать.
   В подобной ситуации я оказался не дома в Москве, а находясь в небольшом эстонском городке. По российским понятиям населенный пункт с двумя тысячами жителей никак городом не назовешь, однако эстонский имел все признаки города: ратушу, банк (даже два банка) супермаркет (даже два супермаркета) поликлинику и даже больницу.
   Итак, у меня случился сердечный приступ. Привычные лекарства боль не снимали, последняя надежда — скорая помощь. Жену подробно выспросили по телефону (по-русски), что болит да как, и пообещали прислать врача.
   Каждого сердечника во время приступа, одолевают примерно одни и те же мысли: хорошо бы побыстрей избавиться от боли и как бы не умереть до приезда врачей. В этот промежуток времени живо всплывают в памяти собственные случаи счастливого избавления от лап смерти и чужие — неудачные: когда и к кому «скорая» не успела; успела, но не сумела помочь; помогла, доставила, но угробили в больнице…и т.д. Вот эти, «чужие» случаи пугают больше всего. Сейчас у меня как раз есть все шансы стать таким же неудачником. В маленькой бедной стране, в заштатном городишке, можно ли думать о квалифицированной помощи? «Скорую» и ту, наверное, не дождешься.
   Но нет, «скорая» пришла через пятнадцать минут. Сняли кардиограмму. Инфаркта нет. Боли — результат повышенного давления. Дали таблетку. Вызывайте, если боли возобновятся. Уехали… Всё как у нас. Ура, обошлось без больницы!
   Нет, радость была недолгой, боли вернулись. Снова вызвали скорую. Другой врач предложил обследование в больнице: бывает, кардиограмма «не видит» инфаркта. Могу ли идти сам? Могу. Мне прикрепляют капельницу и ведут к машине. Вот когда наваливаются все страхи разом. Но все-таки, не смотря на охвативший страх, замечаю внутри ослепительную белизну и чистоту. Вся внутренность машины начинена сложной аппаратурой, в том числе прибором для запуска сердца в случае внезапной остановки, знакомым мне по российским телевизионным передачам, в которых рассказывалось о досадной смерти молодого хоккеиста из-за отсутствия этого прибора в машине скорой помощи.
   —У вас в каждой машине такой прибор?- не удержался и спросил я у сестры.
   — Нет, берем только на вызов к сердечникам, - сестра сидит рядом, подбадривает. — Вы не волнуйтесь, вам он не понадобится, там быстро определят есть у вас инфаркт или нет. Даже если и есть, вас быстро починят.
   Машина, однако, у больницы не останавливается.
   — Мы разве не в больницу?
   — Нет, у нас такой аппаратуры нет. Мы вас отвезем в клинику Тартуского университета. Вам спинку приподнять?
   Лежать не просто удобно, а очень удобно. Сестра нажимает на кнопку, спинка приподнимается. Теперь суперудобно, мягко и нежарко. Слышу как жужжит кондиционер. Ехать сорок километров, но в таких шикарных условиях, я готов ехать хоть за тридевять земель. Но снова поползли черные мысли. " Доставят с комфортом и уедут. Уже конец рабочего дня, врачи наверняка ушли. Сколько я слышал рассказов, как бросают в коридорах больниц без всякого внимания до утра несчастных, неосмотрительно заболевших вечером. Вот сейчас и меня бросят выживать…».
   Скорая подкатила к пятиэтажному зданию. Из машины мне выйти не дали. Вышел санитар с каталкой, меня переложили, ввезли внутрь здания и покатили по коридору. Мне показалось, что меня снимают в эпизоде американского фильма. Интерьер коридора, санитар в униформе, толкающий каталку, сестра, семенящая рядом с капельницей в руке — всё как в кино, и я на каталке —главный герой.
   В регистратуре сопровождавшая меня медсестра что-то объяснила по-эстонски принимавшей сестре и меня отвезли в зал, разделенный на боксы занавесками. Но в боксе меня не бросили. Подошла дежурный врач, представилась, расспросила о болезни, послушала.
   — Чтобы исключить возможность инфаркта, мы можем сделать специальный анализ, но вы не наш гражданин и для вас анализ платный. Вы согласны платить?
   Я согласился.
   Через некоторое время анализ был готов.
   — У вас нет острого инфаркта, - сказала врач. — Мы вас выпишем.
   У Вас был приступ стенокардии.
   — Но я чувствую себя плохо.
   — Мы не можем вас лечить бесплатно.
   — Но у меня есть медицинская страховка.
   — У вас не страховой случай. Нам ваша страховая компания не оплатит расходы. У вас обострение хронического заболевания. Вот если бы вас привезли с острым инфарктом…
   — Но я могу его в любой момент получить…
   Врач пожимает плечами.
   — Можете. Но можете на медикаментах дотянуть до Москвы.
   — Мне не хочется рисковать. Лечите вы. 
   — Вам будет это дорого стоить.
   — Сколько?
   — От 10 до 20 тысяч долларов.
   — Так 10 или 20 все-таки?
   — Точно можно будет сказать только после коронарографии.
   — Я согласен.
   Врач на секунду задумывается
   — Я должна позвонить начальству.
   Она уходит и быстро возвращается.
   — Мы оставляем вас до завтра. Завтра начальство решит.
   Меня увозят в палату. Снова как в американском кино. Санитар, лифт, коридор с блистающими чистотой стенами и потолком, палата. В палате две кровати, но я пока один в ней. Теперь до утра есть время поразмышлять. Я смерти не боюсь, я бы рискнул дотянуть до Москвы. Но меньше месяца назад я уже лежал в одной из клиник Москвы. Там меня всесторонне обследовали, оставался последний этап — коронарография. В назначенный день в клинике ломается коронограф. Меня выписывают до получения запчасти из Америки. Через неделю запчасть не приходит, зато уходит в отпуск лечащий врач. Мое лечение откладывается еще на месяц и я уезжаю в Эстонию. Успеваю пробыть здесь «на воле» всего несколько дней и вот я снова в больнице… Предположим, мне удастся добраться до Москвы, дождаться когда врач выйдет из отпуска и коронограф заработает. Все равно метода лечения одна и платить придется и там. Я вспоминаю обшарпанные стены кабинетов и коридоров московской клиники… Нет, здесь мне больше нравится. И ехать за тридевять земель не надо. Ждем завтра…
   Заведующий отделением сосудистой хирургии, симпатичный рослый мужчина появляется утром в моей палате, здоровается, представляется.
   — Вам уже говорили, что ваши страховые компании отказываются нам оплачивать любое лечение за исключением кризисных случаев?
   — Да. Но по моему самочувствию состояние — как раз кризисное, хуже некуда.
   — Понимаю, но формально ваш случай не острый. Если вы хотите у нас лечиться, вам нужно внести деньги на счет клиники — двадцать тысяч долларов. Это максимальная сумма расходов. В процессе лечения сумма уточнится — остаток вернем.
   — Хорошо, я согласен.
   — Тогда мы выписываем счет. Как только вы его оплатите, приступим к лечению.
  
   Счет оплачиваю, меня принимают. Теперь можно осмотреться. У моей кровати тумбочка с моими пожитками в пластиковом мешке. Кровать с ортопедическим матрасом, лежать удобно. У изголовья замечаю пульт. Поочередно нажимаю кнопки: кровать, как кресло в «Боинге» бизнес- класса принимает какие угодно положения. Выбирай любое удобное тебе. Постучалась и вошла уборщица со шваброй, поздоровалась, протерла и без того сверкающий пластиковый пол. В него можно смотреться как в зеркало.(Я невольно вспомнил бурые затертые линолеумные полы московской клиники). В дверь снова постучали. Пришла дежурная сестра, принесла таблетки. В девять часов принесли завтрак. На тумбочке закреплен поворотный столик, можно есть, не вставая с постели. Завтрак как в хорошем доме отдыха или трехзвездной гостинице. Зашла другая уборщица и протерла места, где могла бы находиться пыль. В течение всего дня я не переставал удивляться. Туалеты рядом с палатой у каждой палаты, чистоты безупречной, без запаха мочи или дезинфицирующих средств. Унитазы двухкнопочные, зеркала перед раковинами, жидкое мыло, туалетная бумага, бумажные салфетки, бумажные полотенца. Просторные блестящие вымытой светлой керамической плиткой душевые с современными «однорукими» смесителями и массажными насадками, два типа шампуня: для головы и для тела, простыни для вытирания, хотя у меня в комплекте белья в палате три полотенца, в том числе и банное. Вдоль коридора у стены небольшой стеллаж с книгами на эстонском и русском. В конце коридора маленький холл с телевизором и удобными мягкими кожаными креслами.
   Два следующих дня ушли на анализы и обследования, на утро третьего назначили коронарографию. Я уже знал, что лечение должно этим и закончиться, потому что одновременно с обследованием сосудов мне поставят в них расширители на места, суженные бляшками, и кровь по отремонтированным сосудам побежит к сердцу с целительной свободой. Вечером мне дали почитать предупреждение, где перечислялись возможные осложнения при операции. Среди прочих был и летальный исход. Этот впечатляющий документ мне надо было подписать. Можно и не говорить, что утром я был далеко не в радужном настроении. Меня везли на операцию по тем же блистающим чистотой коридорам, но теперь ничего меня не радовало. Мысль о близости возможной смерти не давала покоя. Сестры, готовившие меня к операции, видно разглядели страх в моих глазах и подбодрили меня.
   — Не бойтесь, будет не больно.
   Не больно, может и не больно, но близко к сердцу подведут зонд, как там оно отреагирует на незваного гостя?… Вошел хирург, мужчина лет пятидесяти, весело глянул на меня и произнес:
   — Доброе утро!
   Это было сказано так просто и естественно, будто нам предстояла дружеская беседа, а не серьезная операция. Тут же все страхи рассеялись, уверенность хирурга передалась мне и… действительно между нами началась беседа, а операция шла между прочим как бы сама собой.
   — Все прочие предыдущие исследования к сожалению не дают точной картины состояния ваших коронарных сосудов. Коронарография — пока единственный метод, дающий точную оценку на сколько ваши сосуды перекрыты бляшками. Сейчас я введу зонд, вначале чуть неприятно, но не больно. Если вы почувствуете дискомфорт, сразу мне скажите.
   Я не почувствовал никаких изменений, кроме краткого ощущения заталкивания в ногу пробки.
   — Сейчас могут появиться неприятные ощущения, я ввожу красящее вещество…
   Чуть-чуть поскребло за грудиной.
   — Вот посмотрите на монитор.
   На большом экране прямо надо мной я увидел сердце и на нем похожие на голые веточки сосуды.
   — Видите вот этот белый отросток?
   — Да.
   — Белый он потому, что кровь в него не поступает. Эта артерия перекрыта полностью. Да и остальные сосуды имеют множественные поражения. Вы хотели установить расширительные стенты?
   — Да.
   Хирург помолчал.
   — Я вам скажу так. Если бы такую картину я обнаружил у себя, я бы подумал об операции по шунтированию. В вашем случае слишком много пораженных сосудов.
   Как гром среди ясного неба. Я был абсолютно уверен, что все близится к счастливому завершению.
   — И нет других шансов?
   — Если бы артерия была перекрыта хотя бы на два сантиметра, я бы установил стенты. Но у вас перекрыто пять сантиметров. Я могу установить, но как артерия себя поведет, я не берусь сказать. Скорее всего нужного эффекта не получим.
   — Но шансы есть?
   Хирург пожал плечами.
   — Шансы есть всегда. Я сейчас посоветуюсь с вашим лечащим врачом.
   Вошли лечащий врач и заведующий отделением. Они недолго поговорили между собой по-эстонски и хирург обратился ко мне.
   — Мы пришли к заключению, что кардинальное решение ваших проблем — операция.
   — Вы можете сделать ее где угодно. У нас или в России — добавляет заведующий отделением.
   — Но хозяин- барин. Если вы настаиваете, я установлю стенты — снова вступает хирург.
   Зачем же мне настаивать, если профессионалы не обещают положительного результата? Я отказываюсь от стентов.
   Вижу, как хирург вытаскивает зонд. Но ведь теперь нужна операция… Будто угадав мои мысли снова вступает заведующий отделением.
   — Если вы будете делать операцию у нас, вам хватит переведенных средств.
   Я соглашаюсь на операцию в клинике. Добираться до Москвы в моем состоянии мне кажется немыслимым делом.
   Меня увозят в палату интенсивной терапии. Большое светлое помещение разделено на несколько боксов занавесями. Мне нужно пролежать в своем сутки: час с грузом на ноге и остальное время просто не вставать с постели, чтобы закрепилась калогенная пробка в отверстии вены, через которую вводили зонд.
   Занавеси то и дело закрываются и открываются, потому что все боксы заняты и медперсонал непрестанно в движении между ними. В бокс напротив поместили пожилую женщину. Экстренный случай. Это понятно по частой смене аппаратуры и количеству разных специалистов около нее. Через какое-то время суета возле ее кровати прекратилась, она заснула. В течение всего процесса спасения рядом топтался высокий худой старик с добрым, внимательным взглядом. Он только раз извинительно глянул в мою сторону (ему пришлось пересечь часть «моей» территории), но этого мне было достаточно чтобы уловить в его глазах бездну печали. Не страха, а именно печали. Неизбывной печали, смешанной с тоскливым осознанием собственной бесполезности в спасении любимого существа. Прошел, наверное, час. Женщина проснулась и ей позволили сесть на кровати. Старик, весь предыдущий час, бессмысленно передвигавший по подоконнику с места на место бутылку минералки и пакетик с провизией, теперь подсел на кровать рядом с ней и осторожно погладил ее по спине. Она что-то ему сказала. Тогда он встал, обошел кровать и сел спиной к ней. Она оперлась на его спину. Так они и сидели недвижно, чуть сгорбившись, спина к спине, прижавшись друг к другу, не говоря друг другу ни слова. Проходившая медсестра задернула мою занавеску. Больше я не видел этих стариков: меня скоро перевезли в общую палату. Здесь мне предстояло провести еще несколько дней до операции.
   Если бы не постоянно напоминающая о себе болячка, можно было бы подумать, что я в доме отдыха. Рано утром сестра не будила для измерения температуры, а просто оставляла градусник на тумбочке.
   вместе с таблетками. Если кто-то из подвижных больных забывал по утру подходить к сестре для измерения давления, она сама находила пациента в палате или у телевизора и на месте делала замеры. Нас кормили вкусно четыре раз в день, мы были вольны перемещаться в любых направлениях внутри клиники и прогуливаться по двору.
   В конце недели безмятежного отдыха в палату вошел симпатичный молодой человек. Оперирующий хирург. Внешне он никак не напоминал мясника, готового кромсать и резать, а, скорее музыканта своими тонкими длинными пальцами. Чем-то он был похож на молодого Вана Клайберна, американского пианиста. С первых слов он расположил к себе. Я не услышал от него шаблонных текстов, произносимых скороговоркой казенным языком, он смотрел мне прямо в глаза, а не скользил невидящим равнодушным взглядом по моей кровати как по пусту месту… Я услышал и увидел человека, сопереживающего моему горю. Большего мне было не нужно. Известно ведь, что врачи не боги, а пациенты не вечны. По мне лучше спокойно умереть на столе с мыслью, что я в заботливых руках, чем перед операцией содрогаться от мысли, что равнодушный коновал зарежет тебя по небрежности. «Врачи спасли от неминуемой смерти» - очень эмоционально и трогает до глубины души, но к сожалению не точно. В лучшем случае врачи оттягивают эту неминуемую смерть. Если копнуть поглубже, то и полное исцеление — штука относительная. Мы все равно умрем. И кто гарантирует, что последующие страдания от других недугов не будут неизмеримо страшнее сегодняшних? Только Всевышний. Так что и смерть у хирурга на столе может быть во благо….
   — Я посмотрел результаты коронарографии, - прервал мои мысли хирург. — Вам придется делать три или может быть четыре шунта.
   Материал возьмем из сосудов вашей ноги. Если у вас есть вопросы по операции, спрашивайте.
   — Меньше знаешь, крепче спишь, - отшутился я. - Лучше я вам пожелаю успеха, я уверен, что вы сделаете все как надо.
   Хирург улыбнулся и раскланялся.
   — К вам еще придет анестезиолог, до свидания.
   Анестезиолог оказался толстым добродушным дядькой.
   — После операции вы проснетесь с дыхательной трубкой во рту. Это неудобно, но не пугайтесь. Ее уберут через несколько минут, когда дыхание стабилизируется. А завтра утром, вам дадут таблетку, потом перед операцией вторую и вы уснете…
   Ночь, как ни странно, я спал спокойно. Я знал, что мне будут резать грудную клетку, останавливать сердце…, но ведь я не буду это чувствовать… А что будет после операции, мне, слава Богу, неизвестно и заранее городить ужастики в воображении было просто не из чего.
   Но как только я проснулся трагические мысли взяли меня в полон: а вдруг это последнее мое утро на этом свете… Испугаться окончательно не успел. За мной быстро пришли санитары, раздели, дали таблетку, положили на тележку, накрыли простыней и повезли. Я стал ждать спасительной второй таблетки…
   Кто-то похлопывает меня по щеке.
   — Операция закончена, - слышу я голос анестезиолога.
   Я открываю глаза. Вижу лицо врача. Вот тебе раз! Уже всё!?! А вторая таблетка? Когда же это я отключился? Я решительно не помнил этого момента… Ну да ладно, главное, что всё кончилось… Или главное только начинается? Я чувствую трубку в горле. Нет не трубку, а трубищу, которая заткнула все ходы и выходы. Могу дышать только носом да и то с трудом, особенно на выдохе.
   — Скоро вам вынут трубку, немного потерпите, - это снова анестезиолог.
   Терплю, спать хочется очень, кроме трубки больше никаких мешающих факторов. Наконец, трубку вынимают и я тут же засыпаю.
   Просыпаюсь сам. Рядом врач-анестезиолог.
   — Как вы себя чувствуете? Болей нет?
   Нет, болей нет. Чувствую себя расслабленным, будто погружен в мягкую обволакивающую перину. Вижу темное окно. Наверное, вечер, или ночь. Снова засыпаю.
   Утром меня будит медсестра.
   — Давайте я помогу вам сесть. Нужно сделать рентген.
   Меня усаживают на кровати, на колени ставят кассету. Процедура длится недолго, но сидеть мне тяжело: подташнивает и кружится голова.
   Половина десятого. Время завтрака. Мне подвозят столик, на котором зубная щетка с валиком пасты на щетине, мои зубные протезы в специальном контейнере, похожая на большую пиалу кювета с водой для мытья рук, вторая поменьше для споласкивания протезов и стакан с водой.
   Завтрак я съедаю не весь, мешает подташнивание, но уже обед употребляю полностью и с удовольствием. Чувствую как силы быстро возвращаются ко мне. Единственно, больно делать полный вдох и движения, напрягающие грудную клетку. Лежа вообще чувствую себя прекрасно.
   Подходит сестра, протягивает переносную телефонную трубку.
   — Вам звонит жена.
   Чувствую себя теперь еще и vip персоной.
   — Мне уже рассказали о твоем самочувствии. Завтра к тебе приеду, сказали можно в любое время…
   Медперсонал в реанимации — студенты медицинского факультета — прямо таки наперебой предлагают свои услуги и бдительно следят за любым моим жестом или неосторожным движением и днем и ночью.
   Кстати, следующей ночью, у меня появилась слабая боль в области шва на груди. Я проснулся и тут же ко мне подлетел студент с пробивающейся бородкой и внимательными глазами.
   — Что- нибудь не так?
   — Да вот что-то тут скребет… - я показал на грудь.
   — Заболело? Это случается. Сейчас капельницу поставлю с обезболивающим.
   Капельницу он поставил быстро, но через несколько секунд у меня началась резь в глазах, и потекли слезы, будто в глаза попало мыло.
   — Аллергическая реакция, - заключил студент. — Запишу в карту, чтобы вам это лекарство больше не вводили и заменили на другое.
   В соседний бокс в этот момент привозят нового пациента. Я слышу странные звуки напоминающие, что-то среднее между кашлем и рвотой. Одновременно там разворачивается быстрая деловая активность. Моя занавеска отодвинута и я вижу спины врачей у стола с монитором. Самого изображения мне не видно. Они совещаются какое-то время, потом расходятся и мне открывается то, что рассматривали врачи на мониторе. Там грудная клетка, вернее ее рентгеновское изображение. Характерная из гнутых ребер картинка знакома каждому, кто хоть раз в жизни обследовался в медучреждениях, только у этой в тех местах, где должны быть прозрачные легкие, черные огромные безобразные пятна. Без малейшего просвета в обеих половинах грудной клетки. Это не учебное пособие, а реальный рентгеновский снимок легких доставленной в реанимацию женщины. Я еще долго слышу ее жуткий кашель.
   Утром я просыпаюсь вполне бодрым. Соседку уже перевели в общую палату — кризис миновал. Со мной повторяется процедура утреннего омовения, завтрак. Потом появляется хирург.
   — Как вы себя чувствуете?
   — Хорошо. Вчера не очень, а сегодня просто здорово.
   — К обеду переведем вас в общую палату.
   Вот это да! Я думал, что после тяжелой операции… А тут рраз!
   — Я и ходить могу?
   — Даже должны. По мере сил.
   К великому моему удивлению я действительно смог ходить. И это на второй день после операции!!! Оказалось, что и соседи по палате, прооперированные со мной в один день тоже встают и способны перемещаться. Мы обменивались впечатлениями о днях, проведенных в реанимации и о сегодняшних послеоперационных ощущениях в груди.
   В эти дни вся подвижная часть больных всех палат стремилась к телевизору, потому что был разгар пекинской олимпиады. Самых страстных болельщиков дежурные медсестры обслуживали прямо в креслах у телевизора, мерили давление, пульс, давали таблетки.
   Для меня снова начался режим дома безмятежного отдыха. Вкусная еда, прогулки, телевизор, книги. Меня навещала жена, никто не ограничивал нам ни время встреч ни пространство.
   Через день в палате снова появился хирург.
   — Как вы себя чувствуете?
   — Спасибо, все лучше и лучше.
   — Я вам не говорил еще. Вам пришлось поставить пять шунтов.
   — Значит, сердцу стало совсем легко жить?
   — В каком-то смысле. Теперь, чтобы ему было легко работать, вы должны жить нормальной жизнью: не бояться нагрузок, но и не перегружаться. Первые три месяца не поднимайте больше пяти килограммов, пока грудная клетка не окрепнет. Потом — обычная жизнь без ограничений…
   На седьмой день после операции меня выписали вместе с соседом из другой палаты. Ему кроме шунтирования еще заменили сердечный клапан. Мы ждали жен и разговорились.
   — Надо же, какую операцию пережили…, - начал я. 
   Сосед, толстый дядька, лет семидесяти облегченно вздохнул.
   — Операцию — что! Закрыл глаза… открыл глаза. Я больше боялся утки.
   — Чего? - не понял я. 
   — Утки, вот чего. Не могу я в эти штуки лежа ходить, да еще при людях, не могу, ну хоть убей! А после этого зонда в сердце надо же было сутки не вставать! Меня как в реаниматорскую привезли я говорю сестричке: " У меня с этим делом ничего не получится». А она говорит: " Попробуйте, не получится, что-нибудь придумаем». Дала утку и ушла. Я сразу успокоился, ну, думаю, не получится и ладно, выход все равно есть. И все получилось, представляешь! А в госпитале лежал лет двадцать назад, дак чуть концы не отдал. Брюхо распухло, а ничего не выходит. Санитары ржут… Им-то что… Сознание стал терять, тогда спохватились.. Я поэтому больниц как огня боюсь… А здесь прямо как у Христа за пазухой… Сестрички как ангелы…
   — Ангелам платил, наверное?
   — Платил? За что? Они зарплату получают. Я по страховке. Да тут все по страховке. Сам только двадцать пять крон в день (пятьдесят четыре рубля) оплатил через банк. Все остальное — страховка оплачивает. Жене вон сказал, чтоб торт привезла, девочкам к чаю.
   — Это лучшая клиника, говорят, в Эстонии. По знакомству сюда попал?
   — Какое знакомство, я из Кохтла-Ярве! Наш кардиолог сюда направил на консультацию в мае. Приехал, посмотрели, назначили на операцию на август.
   — Так уж никому и не подмазал?
   — А за что? Я и не хотел никаких операций. Жена вытолкала… А ты что платил?
   — Платил. Я иностранец.
   — Из России, что-ль?
   — Ну да. 
  
   — Много?
   — Двадцать пять твоих пенсий.
   — Да-а…
   Он помедлил.
   — Но все равно ты считай, что тебе повезло. У вас там до больницы не довозят, да детей калечат…Деньги и там бы с тебя содрали, а вот как отремонтировали бы, вопрос… Я смотрю ваши новости по телевизору. Милосердия в России нет, вот что я тебе скажу, большевички его вытравили из людей. А здесь не успели: и на улице мимо не пройдут, если тебе плохо станет и в больнице не бросят помирать. Так что радуйся, что к нам попал…
  
   Ну что ж, буду радоваться. И не переставать удивляться, что есть на земле уголок, где медицинская помощь еще не превратилась в бездушную индустрию и не утратила главной своей составляющей: милосердия.
Вернувшись домой в Россию встречаю соседа. Мне ровесник.
- Что-то тебя давно не видел! - кивнул я ему.
- Потрогай, - говорит он мне вместо приветствия и показывает на грудь. Я дотрагиваюсь. Что-то похожее на панцирь.
- Корсет, - говорит он мне не то с гордостью, не то с сожалением.
- Что случилось? - спрашиваю.
- Шунтирование. Шесть месяцев квоты ждал. Зато бесплатно. Ну правда хирургу все равно послал…
- А это зачем? - ткнул я осторожно в корсет.
- Это положено. Осталось четыре месяца еще с ним.
- А как сама операция?
- Мне не повезло. Почки отказали. Шесть дней в реанимации. Пришлось тетку нанимать. Кто там со мной валандаться будет? Мыть, кормить. Тыща в день. Потом месяц в общей палате…
Он на месяц пропал и встретил я его случайно в метро.
- Не повезло мне, - не здороваясь скороговоркой проговорил он, - еду на перевязку. Свищ открылся, говорят золотистый стаффилококк в кость занесли. Жду квоты на операцию.
Уже ближе к зиме я узнал, что операция в гнойном отделении прошла неудачно и сосед мой лежит теперь на повторной…
А совсем недавно мне позвонила жена моего друга.
- Прости, видела твои sms-ки, но не могла раньше позвонить. Ваську срочно увезли с приступом стенокардии. При коронарографии, отказали почки, четвертый день в реанимации…
  Ничего в жизни не случается просто так. Спасибо тебе Господи за то, что когда-то
от меня отказался российский коронограф!